Принципы функционирования фольклорных мотивов в сборнике рассказов И.С. Тургенева «Записки охотника» определяются спецификой повествовательной рамки. Рассказчик – охотник, его жизнь представляется состоящей исключительно из путешествий по различным подходящим для реализации его увлечения местам: «Одна из главных выгод охоты, любезные мои читатели, состоит в том, что она заставляет вас беспрестанно переезжать с места на место, что для человека незанятого весьма приятно».

В первом рассказе повествователь, отвечая на вопросы Хоря, признается, что, хотя и владеет вотчиной, больше времени проводит на охоте, что сразу мотивирует его путешествия, хотя далее в записках акцент смещен с тонкостей охоты на описание встреч, знакомств и показательных для России, по которой перемещается охотник, явлений. Необходимость купить порох или встреча с хозяином земли после убийства там птицы важны не сами по себе, а как повод ввести в повествование нового персонажа.

Представление о рассказчике не как об акторе, а как о наблюдателе подкрепляется его манерой ведения диалога. Фиксируя иногда свою речевую активность («Полчаса спустя нас бы никто не узнал: мы болтали и шалили, как дети»), он часто либо наблюдает за говорящими со стороны (см. «Бежин луг», «Контора»), либо задает вопросы, пытаясь, скорее, больше узнать о своем собеседнике, чем рассказать о себе (см. «Касьян с Красивой Мечи», «Гамлет Щигровского уезда»).

Предметом наблюдения рассказчика становится российская жизнь и ее трансформации. Например, исторические. В «Двух помещиках» он отмечает: «Вот она, старая-то Русь!», а в «Однодворце Овсяникове» сопоставление прошлых и настоящих порядков оказывается центральной темой разговора.

Обращение к фольклорным элементам часто связывается с аналогичной отстраненной фиксацией наблюдаемых трансформаций. Особенно это видно при введении в повествование фольклорных песен. Так, в рассказе «Певцы» рядчик сначала «долго пел, не возбуждая слишком сильного сочувствия в своих слушателях», исполняя плясовую песню, по завершении же его исполнения «общий, слитный крик ответил ему неистовым взрывом» – его слушатели эмоционально преобразились.

Яков, однако, побеждает в этом состязании. Его песня, по замыслу Тургенева, также была плясовой, но по совету Инсарского она была заменена на более трагическую и выразительную «Дороженьку». Контраст с предыдущим исполнением помогает достичь большей выразительности: «Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную даль». Рассказчик не только наблюдает изменения в себе, но и фиксирует их в других, чтобы на мажорной ноте замкнуть, завершить для себя это впечатление и снова выйти во внешнее по отношению к разыгравшейся ситуации пространство.

Похожим образом в «Живых мощах» песня Лукерьи одновременно и транслирует перемену эмоции женщины («Очень уж я вам обрадовалась»), и влияет на состояние повествователя: «Уже не ужас чувствовал я: жалость несказанная стиснула мне сердце». Составители примечаний к собранию сочинений Тургенева, подготовленному Академией наук, отмечают, что известны две песни с зачином «Во лузях». Речь, вероятно, идет о «Во лузях я ходила, в зеленых горе мыкала», хотя обе они относятся к плясовым и скорым. Эта больше отвечает настроению Лукерьи за счет протяжного напева и менее быстрого темпа. Так, акцент в обоих случаях делается на трагической перемене  в душе.

Позиция наблюдателя, фиксирующего изменения, предполагает стремление к всеохватности. Примером применения этого принципа к сборнику как целому можно считать указание на территории, где произошла описанная история, когда от места, как кажется, зависит в самой предлагаемой ситуации мало. Почти в каждом рассказе оно, однако, педантично указывается: Болховский уезд, Тульская губерния, Красивая Мечь, Бессоново. Подчеркнуто знакомство рассказчика с разными частями страны и как бы разными, но, на самом деле, часто хоть в чем-то да похожими людьми.

Сходный конструктивный принцип реализуется в «Бежином луге» – рассказе, наиболее насыщенном фольклорными мотивами. Рассказ представляет собой каталог с особой структурой: за байкой одного из мальчиков следует резкая перемена темы или пауза, тишина, в которой повествователь отвлекается от диалога, часто задумываясь о природе. Новая байка снова привлекает его внимание, чтобы смениться тишиной. Например, Ильюша заканчивает историю о домовом упоминанием его кашля и прагматичным ответом на вопрос – вероятно, кашляла нечистая сила от сырости, после чего «все помолчали» и заговорили снова уже о готовящейся картошке. Или после рассказа об Ульяне, увидевшей себя в ряде покойников: «Все опять притихли», а охотник обратил внимание на голубя. Более развернутое его размышление об окружающем мире следует  за разговором о Тришке как предвестнике конца света («Я поглядел кругом») – оно прерывается криком цапли, который вызывает ребят на разговор о лешем.

Особая ритмика, постоянно повторяющая движение от локального (истории о личных знакомых: «ну, брат, откентелева же ты, что Тришки не знаешь?») к глобальному, повторяет и умножает схему, предложенную в «Певцах», когда рассказчик, уйдя, чтобы не портить впечатление, потом все-таки возвращается и заглядывает в окно. Можно предположить, что сходство схемы мотивируется генетической связью замыслов двух рассказов, ведь черновая версия «Певцов» также содержит примечание Тургенева «Описать, как мальчики гоняют лошадей в пустыри на ночь», дополненное пометкой «Бежин луг».

С другой стороны, движение от роста-расширения к уменьшению-сужению напоминает движение дыхания – оно природно и в контексте рассказа совпадает со взглядом на природу. Не только «природа и человек сливаются в единое целое», но и фольклор, отдельное порождение человеческой культуры, становится продолжением органического мира.

Слияние фольклорных элементов с природой заметно, например, в рассказе «Стучит!»: «То были раздольные, пространные, поемные, травянистые луга, со множеством небольших лужаек, озёрец, ручейков, заводей, заросших по концам ивняком и лозами, прямо русские, русским людом любимые места, подобные тем, куда езживали богатыри наших древних былин стрелять белых лебедей и серых утиц». Или в размышлении Касьяна: «А то за Курском пойдут степи, этакие степные места, вот удивленье, вот удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот божия-то благодать! И идут они, люди сказывают, до самых теплых морей, где живет птица Гамаюн сладкогласная».

Рассказ о Касьяне также демонстрирует связь фольклора со сменой эмоционального состояния – герой воодушевляется и раскрывается, а потом снова замыкается: «Эти последние слова Касьян произнес скороговоркой, почти невнятно... Он потупился, откашлянулся и как будто пришел в себя». Краткое преображение его души обусловлено мысленным переходом от реальности к мечте – то ли к раю, на что указывает определение себя как грешного в ряду христиан, то ли к правде, которую они вместе ищут, то ли к пространству, которое принципиально неравно тому, где он уже находится, то есть к справедливому от несправедливого.

Похожим образом дело обстоит и в «Живых мощах». Фольклорное начало вводится через мотив якобы призыва нечистой силой: «и вдруг мне почудилось: зовет меня кто-то Васиным голосом, тихо так: «Луша!..» Его усиливает ассоциация зова с подозрительными шумами и криками птиц, которые слышат и связывают то с лешим, то с утопленником герои «Бежина луга». Болезнь Лукерьи предопределяет ее сон, дублирующий ситуацию заболевания: «А между тем я слышу — кто-то уж идет ко мне, близко таково, и зовет: Луша! Луша!.. Ай, думаю, беда — не успела!» В этом видении женщина отрывается от болезни, условно связанной с фольклором, и поднимается в царство небесное – пространство христианское.

Фольклорная образность одновременно рифмуется с религиозной и противопоставляется ей, становясь отталкивающей силой. Ее негативная сторона проявляется в связи со смертью. В названном рассказе ее действительное появление намечается не только снами Лукерьи, но и тем, как женщина описывает ход собственной болезни: «стала я сохнуть, чахнуть; чернота на меня нашла; трудно мне стало ходить, а там уже — и полно ногами владеть; ни стоять, ни сидеть не могу; всё бы лежала». Похожую формулировку дважды, то есть в усиленной форме использует герой в «Гамлете Щигровского уезда»: «У меня в детстве был чиж, которого кошка раз подержала в лапах; его спасли, вылечили, но не исправился мой бедный чиж; дулся, чах, перестал петь... Не знаю, какая кошка подержала жену мою в своих лапах, только и она так же дулась и чахла, как мой несчастный чиж». Аналогично большинство историй в «Бежином луге» связывается либо со смертью, либо с изменением личности, делающим человека непохожим на себя прежнего – как бы мертвым в былом качестве.

Позиция стороннего наблюдателя позволяет повествователю фиксировать трансформации окружающего его мира и русской жизни. Подобная трансформация обнаруживается и в развитии фольклорных мотивов. Изначальный ресурс преобразования души сталкивается с установками реальности (вероятно, поэтому преобразование часто связано с, например, более минорными песнями) и смертью как главным ее атрибутом. В результате этого столкновения фольклор изменяется – появляется история о Тришке, сближающаяся с пророчеством об антихристе. Возможность для преобразования души, все-таки преодолевающей смерть, дают идеология или вера – эти два пути пунктирно намечаются историями про Касьяна и Лукерью.

С этой точки зрения можно рассматривать и написанные позже «Стихотворения в прозе». Книги сближает не только их собранность из малых текстов, которые можно воспринимать отдельно, что отчасти предполагается: Тургенев рекомендует не читать последовательно «Стихотворения в прозе» в обращении к читателю, а рассказы из «Записок охотника» публиковались по мере их написания.

В «Стихотворениях в прозе» столь же силен мотив смерти, причем смерти преодолимой: «Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти». В то же время осмысливается он уже в более реалистическом ключе и вводится в текст не номинально или намеком, а через использование специфической и отталкивающей системы образов (см. «Черепа»). Переакцентировка манеры мотивирует и отход от мифологически-фольклорных образов к христианской системе понятий, что иллюстрирует, например, обсуждение концепции бессмертия души в «Истине и правде». Сама идея философской и/или аллегорической зарисовки предполагает возможность осмысления и, соответственно, душевного преображения, которое, однако, теперь не наблюдается в герое, но предлагается читателю. «Записки охотника» как произведение, утверждающее фигуру Тургенева в литературном поле эпохи, таким образом, уже разрабатывает темы, которые станут для писателя актуальными в итоговых текстах.